«В детстве я хотел быть дворником»: Евгений Водолазкин в Воронеже рассказал о влиянии Платонова, смирении и будущем литературыфотовидео

Евгений Германович рассуждал, почему русская классика так редко заканчивается хэппи-эндом, чего ждать от литературы в эпоху искусственного интеллекта и как он учится смирению у своих героев

Фото: Анастасия АСТАШОВА. Перейти в Фотобанк КП

13 июня в Воронеже, под тенью каштана на Советской площади, собрались десятки людей – послушать современного русского писателя Евгения Водолазкина. За час до встречи к нему выстроилась очередь за автографами. В 30-тиградусную жару преданные читатели держали в одной руке спасительную воду, в другой – книги лауреата Платоновской премии. Они ловили любую возможность, чтобы пообщаться с автором «Оправдания острова» (16+), «Лавра» (18+), «Брисбена» (16+)… Евгений Германович рассуждал, почему русская классика так редко заканчивается хэппи-эндом, чего ждать от литературы в эпоху искусственного интеллекта и как он учится смирению у своих героев. А еще объяснял, откуда в его романе с описанием зимнего леса в XV веке взялась пластиковая бутылка и как церковь повлияла на отечественную классику. Ах да, самое главное — автор официально объявил по всей Воронежской области героя «Авиатора» (16+) выжившим!

«Платонов здесь не зря провел время»

Модератором встречи с Евгением Германовичем была Наталья Корниенко, руководитель Платоновской группы ИМЛИ РАН. Разговор о литературе в Воронеже немыслим без обращения к имени Андрея Платонова. Евгений Водолазкин убежден, что каждый писатель, критик, всякий, кто причастен к русской литературе, должен пройти школу этого классика XX века:

— Он удивительный человек. Знаете, гениальность — это когда все вроде бы понятно, что из чего сделано, но как оно работает, ты не можешь объяснить. Вот Платонов в чистом виде гений. Мы понемногу поднимаем какие-то крохи того пиршества, которое он нам предоставил в русской литературе. Питаемся ими, пытаемся сделать что-то свое, но это все, в общем, только какие-то отблески. Будучи в Воронеже, я все ходил и представлял, как он здесь был, что говорил. Это совершенно удивительная вещь. Когда я вижу высочайший интерес к литературе в этом городе, я понимаю, что Платонов здесь не зря провел время. Впервые его прочитав в 16 лет, я изумился, как можно так писать. Такое же впечатление на меня оказал позже только Маркес. Есть много людей, которые пишут, ну, «кудряво», я бы сказал. Но у них нет силы, за этим не стоит энергия. А у Платонова за каждым словом стоит мощь.

Модератором встречи с Евгением Германовичем была Наталья Корниенко, руководитель Платоновской группы ИМЛИ РАН

Фото: Анастасия АСТАШОВА. Перейти в Фотобанк КП

Евгений Водолазкин добавил, что, «восхищаясь Платоновым, не может писать как он, и даже не пытался»:

— Критика не делает разницы между автором и повествователем. В «Чагине» (16+) и «Брисбене» у меня несколько рассказчиков, и в рецензиях было очень нехорошо написано — критик брал слова «плохого» повествователя и выстраивал их в колонку: «Вот, любуйтесь!». А в «Лавре» мне говорили: «У Водолазкина появляются церковнославянские слова», но апофеозом критики было: «У него пластиковую бутылку находят в зимнем лесу XV века, а мы изучали вопрос, в средневековье не было пластика!». Я начал давать на это развернутые ответы. Говорю: «Ну, вы же видите, что у меня мания, я не выпускаю из рук пластиковые бутылки», — улыбается автор, действительно все время держа воду в руках. — А в Германии, когда спросили про эту бутылку, я ответил: «Это мой вклад в борьбу за экологию». Там такие вещи очень ценятся.

Евгений Германович добавил, что «включает филолога» только после того, как все напишет:

— Я пишу на чистом чувстве, на чистой энергии. Но в большей степени как филолог на это смотрит моя жена. Она единственный человек, который спокойно, в домашних тонах, может мне сказать: «Вот это убери, а вот здесь ты начинаешь учить, никто этого больше двух страниц терпеть не будет. А здесь повторяешься!» И я слушаюсь.

Писатель говорит, что его супруга, доктор филологических наук Татьяна Руди, — человек тихий:

— И это чистая правда. Когда Дмитрий Сергеевич Лихачев дарил ей книги, он подписывал их так: «Тихой душе нашего сообщества». Мне это определение очень нравится. Я-то никогда не был «тихой душой». И иногда, когда она особенно жестоко критикует мои тексты, я ей напоминаю: «Какая же ты после этого тихая душа нашего сообщества?» — шутит автор.

Кстати, по этой линии ему вспомнилась история, которая произошла недавно в аэропорту «Пулково»:

— Мы сидели в там девять часов. Рейс задерживали не сразу на весь срок, а «порционно» — по часу, как это часто бывает. К исходу девятого часа я пришел в полную негодность. Едва набравшись сил, маршевым шагом отправился к стойке авиакомпании. Подхожу к сотруднице и довольно сердито, хотя и стараясь сдерживаться, говорю: «Почему вы не могли сразу объявить, что задержка будет девять часов? Я бы поехал домой! А вы каждый час сообщаете, что вот-вот вылетим, и не даете людям элементарно воды». Она посмотрела на меня очень кротко и ответила: «Но вы ведь сами в своих книгах учите смирению». Я ответил: «Простите, я забыл». И ушел.

«Русская литература по этическому напряжению, может быть, самая мощная в мире»

Читателей мучал вопрос: почему русская литература так настойчиво избегает хэппи-эндов, выбирая путь страданий и рефлексии? Евгений Водолазкин предложил смотреть на это как на отражение самой реальности, усиленное историческим контекстом:

— Вообще, жизнь дает редко хэппи-энд. Как сказал Иосиф Бродский Довлатову: «Жизнь коротка и печальна, и ты заметил, чем она оканчивается». Тут очень мало оптимизма. Русская литература — она не то чтобы мрачнее, просто по этическому напряжению она, может быть, самая мощная в мире. Мне кажется, это огромный комплекс причин, в которых не последнюю роль сыграла Церковь. Западная церковь была социальной. Наша церковь была более метафизической. Она не вставляла свои пять копеек по каждому поводу. Гоголь писал в «Выбранных местах из переписки с друзьями», что западный батюшка постоянно на людях, все время дает советы по любым поводам. А наш выйдет раз в неделю, что-то буркнет и уходит. И Гоголь думал: «Бог ты мой, тут (на западе — ред.) найти бы хоть одну хорошую мысль за неделю». Эта роль духовного ориентира с приходом нового времени перешла к литературе. Поэтому литература у нас была гораздо серьезнее по темам.

Читателей мучал вопрос: почему русская литература так настойчиво избегает хэппи-эндов, выбирая путь страданий и рефлексии?

Фото: Анастасия АСТАШОВА. Перейти в Фотобанк КП

«У меня было два любимых места: Эрмитаж и женская баня»

Несмотря на статус мэтра, Евгений Водолазкин предстал перед аудиторией человеком, сохранившим любопытство к миру. Его личные истории вызвали самый живой отклик. Читатели спрашивали все-таки не только о высоких материях, но и о детских мечтах автора.

- Кем я хотел стать в детстве? Я дворником хотел быть, мне нравилось, как поливают двор. Завороженно смотрел, как дядя Костя, наш дворник, качаясь как ива на ветру, находил в себе силы полить двор. Но когда он был совсем плох, иногда доверял эту работу мне. Семь лет я держался абсолютно трезво и поливал двор без устали — до самого его протрезвления. Потом он, конечно, бросал что-то вроде упрека, что поливаю я неправильно, но в итоге мы приходили к консенсусу. Это была моя настоящая мечта, хотя, признаться, мечты у меня менялись постоянно. Когда я шел мимо киоска с мороженым, то мечтал быть мороженщиком — съел бы все запасы. Еще мечтал о шапке-невидимке. Слушайте, с шапкой-невидимкой можно в такие места попадать! У меня было два любимых места: Эрмитаж и женская баня. В Эрмитаж я ходил, шлепал статуи по мрамору не потому, что они меня волновали, а потому, что этого нельзя было делать. И только лет в 40 я понял, что буду писателем.

Читатели ловили любую возможность, чтобы пообщаться с автором «Оправдания острова» (16+), «Лавра» (18+), «Брисбена» (16+)…

Фото: Анастасия АСТАШОВА. Перейти в Фотобанк КП

Будущее литературы — средневековье

Речь зашла о переменах в культуре и наступлении эры нейросетей. Евгений Германович, как филолог, видит в этом не конец литературы, а внезапно возвращение к истокам.

— Мое место в литературе будущего? Спросите чего-нибудь полегче. Я вообще думаю, что моё место будет какое-нибудь... Снова вспоминается Бродские: «в профиле буду не отличим от какой-нибудь латки, складки». А если серьезно, я полагаю, что время литературы «нового времени» прошло. Литература будет на новом витке переходить к тому, что во многом было в С-средневековье. Литература будет разной, но мейнстрим будет нести черты средневековой техники, которая чуть-чуть подправлена современным литературным инструментарием. Надеюсь, здесь плакать не будем.

Эта встреча под воронежскими деревьями стала для многих откровением: автор «Лавра» оказался не «небожителем», а собеседником, который через иронию и самоанализ продолжает учиться у классиков, напоминая всем нам, что литература — это прежде всего диалог, искренность и немного смирения.

За час до встречи к нему выстроилась очередь за автографами

Фото: Анастасия АСТАШОВА. Перейти в Фотобанк КП

Авиатор скорее жив, чем мертв

Не обошлось на встрече и без обсуждения экранизации знаменитого «Авиатора»

— Экранизация — это всегда сложный вопрос. Название — лишь малая часть произведения. Я видел фильм, участвовал в его создании, хотя этот процесс был непростым. Когда за работу взялся Юрий Николаевич Арабов, он был уже тяжело болен раком, но трудился над сценарием с поразительным упорством. Для него это был практически способ борьбы со смертью. Он написал очень состоятельный сценарий, который позже лег в основу картины. Егор Кончаловский, конечно, многое переделал — это право режиссера, он должен чувствовать фильм своим, иначе ничего не выйдет. Меня часто спрашивают о критике: мол, почему философский роман превратили в мелодраму? Знаете, маркетологи, сопровождавшие проект, сказали: 70% зрителей — женщины, а женщины хотят любви. Интересно, что ту же статистику приводят и в отношении книжного рынка. Но если продолжить эту логику и вспомнить, что 70% прихожан в храмах — тоже женщины, то становится совсем неясно, чем же вообще занимаются мужчины? — улыбается Евгений Германович.

Автор похвалил актеров, музыку Максима Фадеева и операторскую работу:

— Мы специально возвращали оператора из Бразилии. Поэтому я считаю, что фильм не заслуживает безжалостной критики, которой его подвергли. Я стараюсь быть объективным, и, поверьте, не грешу против истины, когда говорю: это достойная работа.

Кстати, дискуссии вокруг этого романа не утихли, и в конце встречи в одна из воронежских читательниц не выдержала и задала главный вопрос, который мучает поклонников: «Авиатор все-таки выжил?».

Писатель решил положить конец спорам и официально объявил:

— На всей территории Воронежской области он признан живым.

СЛУШАЙТЕ ТАКЖЕ

Стас Михайлов — про испытания, воспитание детей и отношение к Владимиру Путину